Неточные совпадения
«Теперь дело пойдет! —
кричали мужики.
«Стой, стой! —
кричали мужики.
— Да чего с ним толковать, —
крикнул другой дворник, огромный
мужик в армяке нараспашку и с ключами за поясом. — Пшол!.. И впрямь выжига… Пшол!
Я наказывал куму о беглых
мужиках; исправнику кланялся, сказал он: „Подай бумагу, и тогда всякое средствие будет исполнено, водворить крестьян ко дворам на место жительства“, и опричь того, ничего не сказал, а я пал в ноги ему и слезно умолял; а он
закричал благим матом: „Пошел, пошел! тебе сказано, что будет исполнено — подай бумагу!“ А бумаги я не подавал.
Проснулось эхо гулкое,
Пошло гулять-погуливать,
Пошло кричать-покрикивать,
Как будто подзадоривать
Упрямых
мужиков.
Царю! — направо слышится,
Налево отзывается:
Попу! попу! попу!
Весь лес переполошился,
С летающими птицами,
Зверями быстроногими
И гадами ползущими, —
И стон, и рев, и гул!
— Идите, идите, вы найдете дорогу на мельницу! —
крикнул Левин и, оглянувшись, с удовольствием увидел, что Весловский, нагнувшись и спотыкаясь усталыми ногами и держа ружье в вытянутой руке, выбирался из болота к
мужикам.
— Ишь, рассохся! — сердито
крикнул конторщик на медленно ступавшего по колчам ненаезженной сухой дороги босыми ногами
мужика. — Иди, что ль!
— Иди и ты! —
кричал мужик на Левина. — Нябось! Закусишь пирожка!
Кучер остановил четверню и оглянулся направо, на ржаное поле, на котором у телеги сидели
мужики. Конторщик хотел было соскочить, но потом раздумал и повелительно
крикнул на
мужика, маня его к себе. Ветерок, который был на езде, затих, когда остановились; слепни облепили сердито отбивавшихся от них потных лошадей. Металлический, доносившийся от телеги, звон отбоя по косе затих. Один из
мужиков поднялся и пошел к коляске.
Обалдуй бросился ему на шею и начал душить его своими длинными, костлявыми руками; на жирном лице Николая Иваныча выступила краска, и он словно помолодел; Яков, как сумасшедший,
закричал: «Молодец, молодец!» — даже мой сосед,
мужик в изорванной свите, не вытерпел и, ударив кулаком по столу, воскликнул: «А-га! хорошо, черт побери, хорошо!» — и с решительностью плюнул в сторону.
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик
кричал в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.
Найму караульщиков, посажу на огурцы, а сам так-то пойду сторонкой да
крикну: „Эй вы, караульте крепче!“
Мужик так задумался, что и забыл совсем, что он на чужом огороде, и
закричал во всю глотку.
Мальчик стерег овец и, будто увидав волка, стал звать: «Помогите, волк! волк!»
Мужики прибежали и видят: неправда. Как сделал он так и два и три раза, случилось — и вправду набежал волк. Мальчик стал
кричать: «Сюда, сюда скорей, волк!»
Мужики подумали, что опять по-всегдашнему обманывает, — не послушали его. Волк видит, бояться нечего: на просторе перерезал все стадо.
— Ерунду плетешь, пан. На сей год число столыпинских помещиков сократилось до трехсот сорока двух тысяч! Сократилось потому, что сильные
мужики скупают землю слабых и организуются действительно крупные помещики, это — раз! А во-вторых: начались боевые выступления бедноты против отрубников, хутора — жгут! Это надобно знать, почтенные. Зря
кричите. Лучше — выпейте! Провидение божие не каждый день посылает нам бенедиктин.
Он всегда говорил, что на
мужике далеко не уедешь, что есть только одна лошадь, способная сдвинуть воз, — интеллигенция. Клим знал, что интеллигенция — это отец, дед, мама, все знакомые и, конечно, сам Варавка, который может сдвинуть какой угодно тяжелый воз. Но было странно, что доктор, тоже очень сильный человек, не соглашался с Варавкой; сердито выкатывая черные глаза, он
кричал...
— Господи, да — что же это? — истерически
крикнула баба, ощупывая его руками, точно слепая.
Мужик взмахнул рукою, открыл рот и замотал головою, как будто его душили.
Это столкновение, прервав легкий ход мысли Самгина, рассердило его, опираясь на плечо своего возницы, он привстал,
закричал на
мужика. Тот, удивленно мигая, попятил лошадь.
— А меня, батенька, привезли на грузовике, да-да! Арестовали, черт возьми! Я говорю: «Послушайте, это… это нарушение закона, я, депутат, неприкосновенен». Какой-то студентик, мозгляк, засмеялся: «А вот мы, говорит, прикасаемся!» Не без юмора сказал, а? С ним — матрос, эдакая, знаете, морда: «Неприкосновенный? —
кричит. — А наши депутаты, которых в каторгу закатали, — прикосновенны?» Ну, что ему ответишь? Он же —
мужик, он ничего не понимает…
Крестясь,
мужики и бабы нанизывались на веревку, вытягиваясь в одну линию, пятясь назад, в улицу, — это напомнило Самгину поднятие колокола: так же, как тогда люди благочестиво примолкли, веревка, привязанная к замку магазина, натянулась струною. Печник, перекрестясь,
крикнул...
Догнали телегу, в ней лежал на животе длинный
мужик с забинтованной головой; серая, пузатая лошадь, обрызганная грязью, шагала лениво. Ямщик Самгина, курносый подросток, чем-то похожий на голубя,
крикнул, привстав...
Пред ним, одна за другой, мелькали, точно падая куда-то, полузабытые картины: полиция загоняет московских студентов в манеж,
мужики и бабы срывают замок с двери хлебного «магазина», вот поднимают колокол на колокольню; криками ура встречают голубовато-серого царя тысячи обывателей Москвы, так же встречают его в Нижнем Новгороде, тысяча людей всех сословий стоит на коленях пред Зимним дворцом, поет «Боже, царя храни»,
кричит ура.
— А фамилия Державин объясняется так: казанский
мужик Гаврило был истопником во дворце Екатерины Великой, она поругалась с любовником своим, Потемкиным,
кричит: «Голову отрублю!» Он бежать, а она, в женской ярости своей, за ним, как была, голая.
—
Кричит: продавайте лес, уезжаю за границу! Какому черту я продам, когда никто ничего не знает, леса
мужики жгут, все — испугались… А я — Блинова боюсь, он тут затевает что-то против меня, может быть, хочет голубятню поджечь. На днях в манеже был митинг «Союза русского народа», он там орал: «Довольно!» Даже кровь из носа потекла у идиота…
А
мужик, размешивая шестом воду,
кричал другое...
— А ты что, нарядился
мужиком, болван? —
закричал он на человека в поддевке. — Я
мужиков — порю! Понимаешь? Песенки слушаете, картеж, биллиарды, а у меня люди обморожены, черт вас возьми! И мне — отвечать за них.
Когда я увидал волков, я вместе с пастухом побежал за ними, и мы стали
кричать. На наш крик прибежали
мужики с собаками.
Дю-Шарио смотрел из окна на всю эту церемонию и, держась за бока,
кричал:"Sont-ils betes! dieux des dieux! sont-ils betes, ces moujiks de Gloupoff!"[Какие дураки! клянусь богом! какие дураки эти глуповские
мужики! (франц.)]
«Веселей, Марья, —
кричала она, — не то палкой!» Медведи наконец повалились на пол как-то совсем уж неприлично, при громком хохоте набравшейся не в прорез всякой публики баб и
мужиков.
— У
мужика борода замерзла! — громко и задирчиво
крикнул Коля, проходя мимо него.
— Чего тебе грустно? Я вижу, тебе грустно… Нет, уж я вижу, — прибавила она, зорко вглядываясь в его глаза. — Хоть ты там и целуешься с
мужиками и
кричишь, а я что-то вижу. Нет, ты веселись, я весела, и ты веселись… Я кого-то здесь люблю, угадай кого?.. Ай, посмотри: мальчик-то мой заснул, охмелел, сердечный.
Нехлюдов рано выехал из дома. По переулку еще ехал деревенский
мужик и странным голосом
кричал...
В ближней деревне проснулись бабы и шли за водой;
мужики несли корм с гумен, дети
кричали и плакали.
Я бросился к реке. Староста был налицо и распоряжался без сапог и с засученными портками; двое
мужиков с комяги забрасывали невод. Минут через пять они
закричали: «Нашли, нашли!» — и вытащили на берег мертвое тело Матвея. Цветущий юноша этот, красивый, краснощекий, лежал с открытыми глазами, без выражения жизни, и уж нижняя часть лица начала вздуваться. Староста положил тело на берегу, строго наказал
мужикам не дотрогиваться, набросил на него армяк, поставил караульного и послал за земской полицией…
Все они превосходно смеялись, до слез захлебываясь смехом, а один из них — касимовец, с изломанным носом,
мужик сказочной силы: он снес однажды с баржи далеко на берег колокол в двадцать семь пудов веса, — он, смеясь, выл и
кричал...
Но когда вместе с толпою
мужиков я очутился у борта парохода, перед мостками на берег, все стали
кричать на меня...
— Эх, курочки-и! —
закричал, засвистел
мужик, трогая лошадей вожжами, наполнив тишину весельем; лошади дружно рванули в поле, я поглядел вслед им, прикрыл ворота, но, когда вошел в пустую кухню, рядом в комнате раздался сильный голос матери, ее отчетливые слова...
— Эх, мамаша, —
крикнула мать, отняла у нее гроб, и обе они исчезли, а я остался в каюте, разглядывая синего
мужика.
Часто, отправляясь на Сенную площадь за водой, бабушка брала меня с собою, и однажды мы увидели, как пятеро мещан бьют
мужика, — свалили его на землю и рвут, точно собаки собаку. Бабушка сбросила ведра с коромысла и, размахивая им, пошла на мещан,
крикнув мне...
В дверь заглядывают черные
мужики и солдат-будочник. Он сердито
кричит...
Мужик обрадовался и
закричал: «Мой, мой!»
Кричат мужики со всех сторон, но с правой стороны, недалеко от товарища, слышу, непутем
кричит какая-то баба: «Вот он!
«Пошел! в ход пошел! пошел!» И как
закричал Демьян, на кругу
закричали мужики разными голосами, «Пошел! Уууу!..» —
кричали мужики. «Ай! И-их!» —
кричали бабы тонкими голосами.
— Миколай Иваныч, заставь вечно бога молить!.. — громче всех
кричал кривой
мужик, бросая свою рваную шапку оземь. — Изморились… Ослобони, Миколай Иваныч!
Поселенцы говеют, венчаются и детей крестят в церквах, если живут близко. В дальние селения ездят сами священники и там «постят» ссыльных и кстати уж исполняют другие требы. У о. Ираклия были «викарии» в Верхнем Армудане и в Мало-Тымове, каторжные Воронин и Яковенко, которые по воскресеньям читали часы. Когда о. Ираклий приезжал в какое-нибудь селение служить, то
мужик ходил по улицам и
кричал во всё горло: «Вылазь на молитву!» Где нет церквей и часовен, там служат в казармах или избах.
За селением он опять прибавил шагу. У поскотины, [Поскотина — изгородь, которой отделяется выгон. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)] где стояли ворота, показались встречные
мужики, ехавшие в Суслон. Белобрысый парень неистово
закричал им...
— Эй, дурачки, кланяйтесь своему писарю! —
крикнул варнак бежавшим к нему
мужикам и, не торопясь, скрылся в лесу.
К своему ужасу он слышал, что пара уже гонится за ним. Лошадь устала и плохо прибавляла ходу. Где же одной уйти от пары? Анфим уже слышал приближавшийся топот и, оглянувшись, увидел двух
мужиков в кошевке. Они были уже совсем близко и что-то
кричали ему. Анфим начал хлестать лошадь вожжами.
— Посмотрел я достаточно, — продолжал Михей Зотыч. — Самого чуть не убили на мельнице у Ермилыча. «Ты, —
кричат мужики, — разорил нас!» Вот какое дело-то выходит. Озверел народ. Ох, худо, Вахрушка!.. А помочь нечем. Вот вы гордитесь деньгами, а пришла беда, вас и нет. Так-то.
— А вы, голубчики, все молотите да молотите! —
крикнула она на молотильщиков и тут же, обратясь к Архипу, грубо распорядилась: — Покуда ненастье на дворе, пусть
мужики на себя работают. Нечего баловать. А как только выйдет вёдреный день — всех людей поголовно на барщину гнать.
— Подводу!.. — во все горло
крикнул Патап Максимыч. — Наспех гони, Пантелей, за Никитишной!.. Свадебный стол!.. По дороге припасов на кормы
мужикам закупи.